Степаненко Рая (alfa_delta) wrote,
Степаненко Рая
alfa_delta

Categories:

Рассказ шестой. О БОБРУЙСКЕ.

О Бобруйске написаны книги, о нем упоминали Ильф и Петров в «Золотом теленке». Это общеизвестные факты. Но я ничего не знала об этом раньше и хочу сама рассказать об этом городе. Городе, который видела глазами ребенка, потому что в детстве я подолгу бывала там.
В Бобруйск мы ездили каждое лето. Сначала надо было «достать билет». Помню, это был либо одесский, либо днепропетровский поезд. Столько лет прошло, а это запомнилось. Доезжали мы до Жлобина, который по моим детским представлениям состоял из одного вокзала и привокзальной пыльной площади, потому, что никогда дальше мы не уходили. Там у нас была сложная задача: надо было сесть на проходящий пассажирский поезд, который шел до Бобруйска, но билеты на свободные места заранее не продавали. У меня такое впечатление, что узнавали мы о наличии или отсутствии свободных мест только тогда, когда поезд уже стоял на перроне. Тогда в суете и панике мы покупали билеты и бежали с чемоданами и котомками к поезду, который стоял считанные минуты. Мы – это мама, сестра и я. Поезд до Бобруйска шел недолго, может быть, часа полтора.
От вокзала мы ехали на какой-то машине, может быть, это было такси, или Иосиф встречал нас. Бабушка с дедушкой жили недалеко, и когда мы подъезжали или, сейчас мне кажется, что – подходили, они стояли около своего забора, у калитки – и ожидали нас, чтобы поскорее обнять…
Разговаривали бабушка с дедушкой между собой, в основном, на идише, и я понимала почти все, что они говорят. Моя мама, мне кажется, тоже немного могла говорить, но, конечно, у нас в семье использовались только отдельные слова, которые все знают, типа «шлимазл», «цудрейте» и т.п. У меня сейчас нет возможности проверить – понимаю ли я идиш. Скорее всего, все забыла. Тем не менее, слушать еврейские песни на идише мне очень нравится.
Тогда это был еврейский город . Конечно, до войны почти все население было еврейским и, как я читала, многие неевреи тоже говорили на идиш. Был анекдот, что раньше в Бобруйске 50% населения – были евреи. А остальные 50%? А остальные – еврейки. Но и когда я стала бывать там, это был все-таки еврейский город.
Дом бабушки и дедушки был в центре города, недалеко от рынка. На Чонгарской улице. Вернее, им принадлежало только полдома. Вторую половину занимала семья по фамилии Гаврик. Но они были за забором, и я их никогда не видела. Вокруг были частные дома. Заборы. Почему-то они были некрашенные, я их помню серыми. Ворота. Калитки. Палисадники…
На рынке продавали все. Мостовая на рынке была выложена булыжниками. Рядом стояли извозчики с подводами, лошади ели сено, извозчики громко разговаривали по-еврейски. По выходным дням из деревень привозили продавать поросят. Они были, наверно, в мешках, или со связанными ногами, но я помню, как все утро был слышен их визг. Летом на рыночную площадь приезжал откуда-то цирк. Натягивали шатер. Всегда, а особенно по выходным, там было очень шумно и весело. Кроме того, приезжали грузовые машины с промтоварами, наверно, это было то, что не купили в деревне… но я помню, что там можно было купить очень приличные вещи, и мы всегда привозили из Бобруйска много всего.
Не помню, в каком году это было, наверно, в годах шестидесятых, - рано утром мы шли в булочную занимать очередь за хлебом. Стояли долго, сменяя друг друга, пока не привозили хлеб. Он был там необычайно вкусным Никогда в Ленинграде не было такого хлеба.
Еще в Бобруйске была, она и сейчас есть, кондитерская фабрика « Красный Пищевик», по- белорусски – «Червонный». Кажется, там делали только зефир и мармелад. Коробки с этими сладостями были очень красивыми, а мармелад был в виде разных фигурок, грибочков и т.п. В магазинах их почти не было, также, как не было мяса и многого другого. Но часто открывалась калитка, и тетки с сумками предлагали и мармелад, и шоколад – он был кусками, и колбасу, и много еще чего. И у них покупали.

На Социалистической улице – центральной в Бобруйске – был магазин «Космос». Это был спортивный магазин. Когда моему двоюродному брату Леве родители пообещали купить велосипед – он долго его ждал. По бобруйским правилам необходимо было с кем-то, а то и с несколькими людьми, посоветоваться – какой велосипед лучше купить… Помню: каждое утро, когда часы в большой комнате били десять ударов,– Лева мечтательно тянул: «Космос откррылся…»

Но велосипед купили только тогда, когда дядя Иосиф приехал из Минска и сказал, какой точно нужно покупать. Самого момента покупки я не е помню, так как вероятно в нем не участвовала, думаю, там и так было достаточное количество народа. Но как Лева берег свой велосипед – это я хорошо помню. Он его жалел даже своему брату Фиме. Помню, однажды, Фиме дали прокатиться и он въехал случайно в забор. Слегка погнулось переднее колесо. Лева в ярости кричал: «Восьмерру сделал?!» Фима, вообще-то, техникой не интересовался Он был «спортсменом» . Немного смешно употреблять по отношению к нему, щуплому и небольшому это слово, но тем не менее, он был одним из самых, как теперь говорят, продвинутых щахматистов Бобруйска. В шахматы научил его играть мой папа, совсем еще маленького. И Фима стал делать успехи. Он летом часто ездил на сборы в разные города Белоруссии, а когда не уезжал – к нему почти каждый день приходил его приятель Феликс, тоже шахматист, и они подолгу играли в «детской». Когда Лева, совершенно не интересовавшийся шахматами, особенно шумел во дворе со своим другом и соседом Леней Звонкиным (их семья с обоими мальчиками Мишей и Леней сейчас в Канаде) – Фима иногда, разозленный, выбегал на крыльцо и тихо, умоляюще тянул:»Дети, дети – не шумите…» Это было особенно смешно потому, что Фима и сам еще был ребенком, хоть и старше Левы на 3 года, но внешне – такой же.

У бабушки был огород, там росла картошка и помидоры. Я хорошо помню запах этих помидорных кустов. Большие помидорные плоды лежали потом в большой корзине, и всех просили их есть, но почему-то никто не хотел. Был маленький садик за низким заборчиком, там росли две сливы с желтыми сливами, одна вишня и сирень. Ко времени нашего приезда сирень уже заканчивала свое цветение, и я даже не знаю, какого цвета она была. А вдоль дома тетя Софа сажала настурции. Их аромат я очень часто вспоминала зимой.
В доме была сначала русская печь, чугунки, ухваты. Потом весь дом перестроили, провели газ, последние годы в доме даже была ванна и батареи парового отопления. Но чтобы топить котел, нужен был уголь. Доставать его - была, насколько я могу помнить, – проблема. Помогал всегда дядя Иосиф. Во дворе стоял большой сарай, перед ним маленький палисадничек, там выгружали машину угля, потом его надо было перебросить в сарай. А по палисадничку ходило нескольку кур. Какое-то очень далекое детское воспоминание: кажется, бабушка отрубила курице голову, а она побежала…без головы.
Входили в дом, поднимаясь на высокое крыльцо (в которое брат Лева от скуки забивал сотни гвоздей). Вы попадали сначала в прохладные полутемные сени (здесь на лавке обычно остужалась большая кастрюля с вишневым компотом), потом уже в маленькую прихожую, и только потом – в комнаты. Дверь запиралась на железный засов. Все окна закрывались на ночь ставнями. Открывать утром их  нужно было изнутри, проталкивая в специальные отверстия металлические штыри. Я помню их лязг. Пока ставни были закрыты в доме было полутемно, солнечные лучи пробивались сквозь щели. Зато ночью была кромешная тьма. Открывать утром ставни – была обязанность Левы.
В большой комнате был погреб. Крышку его поднимали за металлическое колечко и спускались вниз по лесенке. Там на полках стояли банки с компотами и вареньями.
Еще помню – похороны в Бобруйске. Когда кого-то хоронили, похоронная процессия двигалась за медленно ехавшей грузовой машиной, на которой стоял гроб. Впереди, сразу за машиной, шел оркестр, исполнявший похоронный марш. Я это очень хорошо помню – это было очень громко и душераздирающе. С нашего крыльца было хорошо все видно.
Я уже говорила, что центральной улицей города была Социалистическая,Социалка… По вечерам,
а, может быть только в выходные дни, я не помню – там гуляли. Шли нарядно одетые люди, компаниями и парами, останавливались, разговаривали. Город маленький – многие были знакомы. Мой брат Лева, кажется, ходил на эти гулянки. Это почему-то называлось «ходить на биржу». Социалка, на мой взгляд, не отличалась от остальных улиц в старом центре города – одно- или двухэтажные дома, кирпичные, из старого кирпича, выкрашенные в основном в белый цвет. На этой улице был сад Бахарева, в котором стоял настоящий танк на постаменте. А напротив него – большой кондитерский магазин с печеньем, коврижками, пирожными – все это в Бобруйске бвло очень вкусным, и еще там продавали молочный коктейль. Если идти по этой улице довольно долго, можно было дойти до круглой уютной площади, на которой стояла гостиница «Бобруйск», а дальше уже были более новые дома, кирпичные, в основном, пятиэтажные. Потом – площадь, огромная, с памятником Ленина, и зданием, наверно, райсовета – что точно в нем размещалось, я не помню. И, конечно, с Центральным универмагом. Еще там, на площади, был хороший книжный магазин, где я, уже будучи старше, всегда покупала какие-то книги.
Позже появились в городе и новые микрорайоны, застроенные современными домами. Но я не очень хорошо их знала. Я почти и не была там.
Тогда люди часто ходили в кино. Кажется, в Бобруйске было три кинотеатра. Во всяком случае, я знаю о трех. Самый плохой – «Пролетарий». Он был близко от нашего дома, на улице Бахарева. Это был длинный сарай. На улице Советской, в центре города был более современный кинотеатр «Товарищ», и еще где-то в парке – «Мир». Фильмы шли в них по очереди. А если фильм был какой-то зарубежный, или с какими-то хорошими актерами, в кассу стояли большие очереди, и билеты надо было покупать заранее. Мы следили за репертуаром и ходили в кино часто. Хоть в Бобруйске в магазинах был довольно большой выбор одежды и обуви, все равно тогда, в основном, предпочитали шить. Недалеко от нас, на Коммунистической улице (она пересекала Чонгарскую и была почему-то без асфальта, пыльная), в одном из дворов жила портниха Нина. Когда мы приезжали, мама всегда у нее что-то шила. Видимо, у Нины было много заказчиц, она никогда не делала то, что обещала, в срок, и приходилось придумывать, что мы завтра уже уезжаем в Ленинград, и просить ее по многу раз и, в конце концов, – она заканчивала свою работу. Помню маленькую ее комнату, где она всегда сидела за машинкой и строчила. Комната была завалена кусками тканей и незаконченными одежками. А пол весь был усыпан разноцветными лоскутками. И было счастье: она разрешала нам их брать! Мы с сестрой всегда увозили в Ленинград коробки, полные этих тряпочек, а из них мы сооружали одежду для своих пупсиков. Это было богатство! Напротив этого двора был дом с вывеской «Плиссе. Гофре». Однажды мне там сшили юбку и сделали на ней плиссе – узкие заглаженные складки, которые не расходились никогда. Мне даже кажется, что я помню это устройство, на которое клали ткань, чтоб сделать на ней складки. Но, может быть, мне это только кажется. Давно это было. А юбку помню.
Когда мы приезжали в Бобруйск, мы должны были нанести визиты всем родственникам. Нас обязательно наряжали. Хотя это, конечно, сильно сказано: одеты мы тогда были плохо. Да, и не только мы, наверно. Шли мы в гости к дедушкиному брату Шеелу. Это было каким-то обязательным ритуалом. Вообще, о хождении в гости и приеме гостей в Бобруйске, в той среде, в которой мы вращались, хочется рассказать более подробно. Сначала, как я уже сказала, мы шли к Шеелу. Вот сейчас я задумалась: мы не могли предупредить о своем визите, так как телефонов тогда еще у них не было. Предполагалось, наверно, что они всегда дома. Нас принимали в большой комнате обыкновенного бревенчатого дома. В середине ее стоял длинный стол. Сарра, жена Шеела, вынимала из буфета и ставила на стол графин с домашним вином. Наливкой. Наверно, она была из вишни. Потом Шеел приносил из сада яблоки. Их клали в тарелку. Потом все садились за стол и начинали беседовать. Мы с сестрой мучались и ждали окончания визита. Такие же визиты необходимо было нанести и другим родственникам. Но поход к Шеелу для нас был самым скучным.
Ездили на автобусе к папиному брату дяде Грише. Помню, что ехать надо было «до комбината». Его младший сын – мой двоюродный брат Толик – тогда жил в Бобруйске. Дядя Гриша очень давно стал заниматься составлением собственной «еврейской энциклопедии», вернее, продолжения к той еврейской энциклопедии, что издавалась до революции. Он выписывал в большие тетради биографические сведения о знаменитых людях еврейской национальности. Для этого он штудировал газеты и журналы, перечитывал много книг. Книжки по интересовавшим его темам ему присылал из Ленинграда его племянник Яша Коган, а однажды до него даже дошла посылка с несколькими книгами на иврите из Израиля – от Гинды. Когда бывал в Вильнюсе у своего старшего сына Додика, сидел в Вильнюсской Публичной библиотеке. У него собралось несколько исписанных тетрадей. Я помню, что когда мы приходили, он давал их читать, и я поражалась: сколько знаменитостей были, оказывается, евреями. Кончилось это обычным для нашей страны образом. Кто-то донес на него. Вот что пишет мне Толик: «Да, именно папина работа по продолжению еврейской энциклопедии, «собирание известных евреев», которыми он увлеченно занимался, была расценена как агрессивный национализм и подрыв устоев Советской власти. На Городской партийной
конференции секретарь горкома посвятил целый абзац своей речи этому чуждому и опасному проявлению (правда, по имени врага не назвал, но в городе, конечно, многие знали, о ком идет речь). Читать свой труд Гриша давал массе народу, и кто-то его «заложил». Его вызывали в КГБ, предложили прекратить и сдать все
материалы. Он часть сдал, часть оставил и – продолжил... После чего его еще дважды дергали и строго предупреждали. Похоже, что за ним шпионила медсестра, которая приходила делать маме уколы. Есть предположение, что с этой его активностью связано и то, что мне закрыли визу на третьем курсе Макаровки».
К дяде Иосифу на улицу Затуренского (ее позднее переименовали в ул.Платона Головача) мы ходили не так торжественно, и даже одни, хоть это и было довольно далеко. И ходили часто – их дочка Лора была почти моя ровесница, мы с ней дружили. Сейчас она и Толик, ее младший брат, живут в Чикаго. Я помню их двор, беседку, заросшую какими-то вьюнками, гущу малины за домом. За их забором был тот самый комбинат, который выпускал зефир и мармелад. Помню смешной случай, который тогда мне смешным не казался. Вторую половину их дома занимали две старые женщины-сестры. Кажется, их звали Фаня и Циля. Циля была «старая дева», а к Фане на лето приезжал внук из Саратова. Однажды этот мальчик сказал мне, что Саратов больше Ленинграда. Я возразила. Я была уверена в обратном, и мы стали спорить. Тогда, поняв, что спор может продолжаться бесконечно, он сказал мне: «Не веришь? Пойдем спросим у моей бабушки! Я обрадовалась. Было ясно, что взрослые все знают правильно. Мальчик подошел к Фане, сидевшей в кресле и спросил ее: «Бабушка, правда, что Саратов больше Ленинграда?» И Фаня невозмутимо ответила: «Конечно, больше!» Спор был закончен. С ней спорить я не могла…
К тете Мифе мы ходили тоже менее официально. Чтобы попасть к ней, надо было перейти через железнодорожные пути – и сразу был ее дом. Я очень хорошо помню комнаты, веранду. Хозяйничала в доме, пока была жива – баба Фаня, свекровь Мифы. Тоже очень хорошо помню ее. У Мифы был большой огород, мне кажется, там много чего росло. Ее дочка Беллочка работала в школе учительницей физики. Сын Виталик жил не в Бобруйске.
В дом к бабушке и дедушке, к тете Софе, жившей вместе с ними, часто приходили гости, или просто заходили соседи. Специально для таких случаев Софа пекла пирог «струдл», и его убирали в нижнюю часть буфета. Для гостей. Нам его не давали. Когда приходили гости, все чинно садились за стол и пили чай с пирогом. Еще помню, как собирались в гости тетя Софа с мужем и детьми. Они выходили нарядные, Фима и Лева были чисто вымыты и тоже нарядно одеты. Рубашки с короткими рукавами там называли «бобочки». Мы с сестрой оставались дома и смотрели, как они шли до калитки.
Почти каждый день, пока он был жив, приходил отец дяди Бори – Иерухим. Странный человек. Когда приходило время обеда, он начинал собираться уходить, а тетя Софа – уговаривать его остаться. Это повторялось каждый день. Он уходил. Она нервничала. Помню, потом Лева отвозил на велосипеде ему обед.  Он жил один и всегда ел в столовой.
Когда не стало бабушки и дедушки, мы ходили на кладбище. Оно было далеко, надо было ехать на троллейбусе. Еврейское кладбище запомнилось мне огромным, с красивыми памятниками. Там остались могилы бабушки, дедушки, мужа тети Софы – Бори и свекрови тети Мифы – бабы Фани. Ухаживает за могилами какая-то знакомая, которой из Америки наш двоюродный брат Толик присылает за это деньги. Спасибо ему!
В Бобруйске у моих родных было очень много знакомых. Если мы шли по улице с кем-то из них, они постоянно останавливались с кем-то, разговаривали, показывали на нас: «Из Ленинграда…»
Я помню Бобруйск только летом. Зеленый, очень зеленый город, уютный. Я была там, когда моя дочка была еще совсем маленькая – возила показать ее бабушке и дедушке. Потом, когда родился сын, бабушки уже не было, а дедушка так и не увидел правнука.

Вот, кажется, я и рассказала всё, что мне хотелось. Всё, что я смогла рассказать… Всё это живет внутри меня: эти лица, эти картины, улицы, дома, люди… Также, как и в душе любого человека – целый мир. И чем старше ты становишься – тем он больше. Хочется, чтобы эти воспоминания остались на земле.

Мне всегда хотелось знать больше о своей семье. Нет, наверно, не так. Не всегда. Раньше я не думала об этом. Глупо, конечно. Но что себя винить? Думаю, что у всех – так. Пока ты молодой, не задумываешься, что жизнь имеет конец. Слава Богу, что я успела собрать эти сведения о своих близких!
Я сделала, что было в моих силах, с помощью моих родных. Спасибо им огромное.
Всю свою жизнь с семи лет я живу в Ленинграде, Петербурге. И, конечно, очень его люблю. Почему Бобруйск оставил в моей душе такой след? Я сама пытаюсь найти ответ на этот вопрос. Может быть, потому, что его так любили мои родители, потому, что он был их родным городом, потому, что каждое лето я бывала в нем? Но ведь это было так давно… Когда я стала взрослая и вышла замуж, я уже бывала там гораздо реже… Или это такой город? Видимо – все это вместе.
Но даже сейчас я ищу в интернете фотографии Бобруйска и с замиранием сердца рассматриваю их,пытаясь найти сходство с тем старым Бобруйском, который остался, наверно, только в памяти.



Tags: моя семья
Subscribe

  • Рассказ первый. СЕМЬЯ МОЕЙ МАМЫ

    Но я, не веря в чудо воскресения, Строкой посильной Воскрешать их буду. Ион Деген 1954 г. История моей семьи - это история обычной…

  • НЕМНОГО О ПРОШЕДШЕМ ЛЕТЕ

    Прошло лето. Все три месяца я прожила на даче. В этом году нам сделали быстрый интернет и это было здорово. Лето было прекрасно. Оно и сейчас, к…

  • РАССКАЗ О ДВУХ РЕПРЕССИРОВАННЫХ

    Давно думала написать об этом. Но что-то не давало. А сейчас поняла, что через десять дней ровно 80 лет со дня его расстрела. Я всегда знала из…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 54 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Рассказ первый. СЕМЬЯ МОЕЙ МАМЫ

    Но я, не веря в чудо воскресения, Строкой посильной Воскрешать их буду. Ион Деген 1954 г. История моей семьи - это история обычной…

  • НЕМНОГО О ПРОШЕДШЕМ ЛЕТЕ

    Прошло лето. Все три месяца я прожила на даче. В этом году нам сделали быстрый интернет и это было здорово. Лето было прекрасно. Оно и сейчас, к…

  • РАССКАЗ О ДВУХ РЕПРЕССИРОВАННЫХ

    Давно думала написать об этом. Но что-то не давало. А сейчас поняла, что через десять дней ровно 80 лет со дня его расстрела. Я всегда знала из…