Степаненко Рая (alfa_delta) wrote,
Степаненко Рая
alfa_delta

Рассказ пятый. ПИСЬМА ИЗ БЛОКАДЫ.

  А как сложились в период войны судьбы родных, живших в Бобруйске: бабушки с дедушкой, семьи Гриши и Ципы, семей братьев и сестер бабушки  - Псахиных?
В Бобруйске было и много других близких родственников. Так, у родителей Ципы - отца Руве и матери Соре-Райне Новиковых, были еще дети: дочь Аня и сыновья - Абрам и Яков. У каждого из них - своя семья. У  невесток Тани и Розы - родители, братья, сестры. И у мужа дочки Ани - Яши - тоже были родители...
Для всех война была полной неожиданностью. А   уж что она будет такой, никто не мог вообразить и в самом страшном сне. А разве мог кто-то предположить, что в первые же дни фашистские самолеты будут бомбить их дома и расстреливать их самих с бреющего полета?
Разве кто-то мог представить, что Красная Армия будет в беспорядке отступать и оставит их без защиты…? А кто мог поверить в свирепую, беспощадную жестокость немцев?
Многие не хотели покидать свои дома, не решались бежать из города. Противился этому и дед Ноте. Об этом подробно, насколько это вообще возможно сейчас, рассказал мне брат Толик в письме, которое я, с его разрешения, привожу:

… Да, судьба деда трагична. Он был упорен, уж если он чего решил – переубедить его было сложно. Первая проблема с ним возникла уже 26 июня, когда стало ясно, что фашисты на подходе, что готовится массированный налет немецких самолетов, и что надо бежать, по крайней мере, покинуть город на ночь… Дед Руве Новиков работал на городском рынке, в его распоряжении были лошади и подводы. Он запряг лошадь, подогнал к дому телегу, на нее
погрузили какие-то вещи, собрали родичей, и все были готовы отправиться в путь. И тут стало ясно, что дед Ноте не собирается покидать дом. Папе все же каким-то чудом удалось его уговорить.
Выступили целым эшелоном. Представь: на подводе сидят бабушка Рахиль, бабушка Соре-Райне (мать Ципы), Вовка, маленькая Фаня (дочка Ани, сестры Ципы), двое малышей Мирл, жены Шломе Псахина, брата бабушки Рахили, за ней идут дед Руве, дед Ноте, Гриша, Ципа, Додик, Аня (сестра Ципы), Роза (жена Яши, брата Ципы) и Мирл с двумя взрослыми
дочерьми. Так они прошли весь день, переночевали в какой-то деревне. Утром стали расспрашивать людей, смотреть в сторону города (а там - зарево!), на немецкие самолеты над головой - несмотря ни на что, надеялись увидеть знак, что пора возвращаться. Какие там знаки! Тем не менее, Мирл с четырьмя своими детьми твердо решила возвращаться - в городе остался муж, они как-то разминулись с ним в день отъезда, она абсолютно ничего не взяла с собой - ни одежды, ни еды для малышей. Отговаривать ее не решились, прощались со слезами - и оказалось, что навеки: всю их семью осенью 41-го, в числе других евреев Бобруйска, гитлеровцы расстреляли (наших близких родственников тогда погибло 22 человека).
Остальные продолжили путь на Могилев, но уже на следующий день, 27 июня, разыгрывается новая драма: дед заявляет, что он возвращается домой, он не может оставить все нажитое, и, главное, свои книги, что свирепость немцев явно преувеличена, ничего они старику дурного не сделают. Его переубеждали пару часов, Ципа рыдала, вмешались посторонние люди... И на этот раз его упорство удалось сломить. К 30 июня «экспедиция» добралась до г. Быхова. И вот неожиданность: в городе спокойствие и порядок, работают учреждения и магазины, не видно толп беженцев (основная масса, видно, пошла по Рогачевскому шоссе), а горкоме партии, куда папа зашел навести справки, его гневно отчитал секретарь: «Вы - паникеры, вас судить надо! В Бобруйске все спокойно, я только что говорил по телефону с коллегами!» Подошли к железнодорожной станции - касса, как ни в чем не бывало, продает билеты на Бобруйск, поезд через два часа, пересадка в Жлобине.
И новое драматичное решение: на общем совете решают, что Гриша, Ноте, Додик, Аня с дочкой и Роза поедут на разведку в Бобруйск, а остальные - будут ждать их в Быхове. «Разведчики» доехали до Жлобина и поняли, что очутились в мышеловке: в городе - сутолока, спешная эвакуация, поезда на Бобруйск не ходят… Говорят, что там уже немцы, что железнодорожные пути у Красного Берега разобраны. Но нет уже поездов и на Быхов…
А вечером того же дня в Быхове Ципе знакомые настоятельно советуют немедленно уходить: на окраине Быхова уже видели гитлеровских мотоциклистов. Поздно вечером они двинулись дальше в направлении на Брянск...
Каков же был шанс в этом хаосе и ужасе отступления, среди толп беженцев, в постоянном перемещении вновь воссоединиться нашей рассеченной надвое семье? Был ли он вообще, этот шанс?! Но чудо случилось! После более месяца разлуки и взаимных поисков воссоединение состоялось! Кто-то где-то видел Ципу и передал Грише, кто-то подсказал Ципе, что надо пересесть на другой поезд, поскольку ее родные, вероятнее всего, движутся в таком-то направлении... В общем, как пишет папа в своих воспоминаниях, им был послан ангел.
Но, по порядку. Из Жлобина «разведчики» попали в Гомель, потом доехали московским  поездом до станции Унеча. И здесь дед излагает свой новый план Грише: "Пока  вы ищете семью, я поеду в Рыбинск, у меня там добрые знакомые. Обоснуюсь и вас всех к себе позову. Город от фронта далеко". И Гриша сдался. Он посадил отца на поезд, который должен был довезти его до Рыбинска, а сам с остальными своими спутниками продолжил путь на восток. Через какое-то время они добрались до Мичуринска,  где и произошло счастливое воссоединение семьи. Обосновавшись на некоторое время в Мичуринске,Гриша и Ципа смогли, наконец, узнать и про остальных родичей. Подумать только: семейным информационным центром и связующим всех звеном была Галя, находившаяся в блокадном Ленинграде. Холод, голод, бомбежки, но почта работала! Выяснили они, в частности, что дед до Рыбинска доехать не смог, остановился в Пензенской области, устроился на работу в колхозе, сторожит посевы гороха, с питанием проблем нет, целыми днями читает талмуд, философствует, молится; осенью собирается перебраться к Мотику и Ане в Пензу...

Вскоре наших беженцев в Мичуринске навестила Аня. Она увезла Рахиль с собой в Пензу. Бабушка трудно перенесла всю эпопею эвакуации, ее начали одолевать тяжкие недуги, и через полгода она умерла.
Гриша получил направление на работу бухгалтером машинотракторной мастерской в пос. Ламенка Тюменской области, куда он и уехал с Ципой и детьми. Похоронив в апреле 1942 года маму, Аня уехала к Грише и Ципе в Ламенку. Они прожили там до конца войны».

Итак, дедушка Натан оказался в колхозе в Пензенской области. Через Галю он узнал, что Рахиль,Аня и Матвей находятся в Пензе, списался с ними – и засобирался к ним. 1 октября он выехал туда на подводе. Но больше его никто не видел. Ни живым, ни мертвым. Вот запрос председателю колхоза, который отправила Аня, беспокоясь об отце:

Zapros Ani_Note Gorelik Oct 41.jpg
Вот ее письмо - "Уважаемый председатель колхоза "Комитерн". Очень прошу сообщить мне жене и дочери по адресу. Когда и куда выбыл от Вашего колхоза эвакуированный из города Бобруйска Нота Вльфович Горелик уже старик. Работал у Вас в колхозе сторожем. Ему свыше 60-ти лет ибо мы с ним потеряли всякую связь. Прошу Вашего внимаия посодействовать нашему горю.
С тов.приветом Хана Натановна Горелик.

 Ниже - ответ, который она получила:



В этом ответе особенно трогает то, что чужой человек, по сути – чиновник, пишет даже с каким настроением уехал Натан. Это как-то очень по-человечески. И удивительно.
Так пропал дедушка.

В Бобруйске были уничтожены фашистами - брат бабушки Рахили Шломо, его жена и их четверо детей, а также жена и семеро детей ее брата Шеела.  Еще одна сестра Матл Майзус была убита немцами вместе с мужем Шломо Майзусом и дочкой Беллой, на руках которой был новорожденный ребенок. Один из их сыновей погиб на фронте, а другой - Бер Майзус остался в живых. Единственный из семьи. Сейчас живы два его сына, я нашла их через сайт "Одноклассники".
Бабушка Рахиль и дедушка Натан – тоже жертвы этой войны. Они погибли в эвакуации.
Шеел Псахин в первые дни войны оказался вне Бобруйска, повидимому, был в командировке. Он остался жив. После войны он женился на женщине, которую звали Этка.
Я помню: давно-давно мы с мамой и папой ходили к ним в гости, смутно помню какую-то комнатку на улице Бахарева, большой двор…Он был высокий, красивый человек. Но тогда я не знала, кто он. Теперь знаю: он был родной дядя моего папы.
Бабушкина сестра Бася, Башке, была замужем за бобруйчанином Лейзером Фридляндом.



Стоят (слева направо): Ципа, Вова, Евсей. Сидят (слева направо): Гриша, Лейзер Фридлянд,
Башке Фридлянд (Псахина), март 1947г.Шеел Псахин. Бобруйск

У них было три дочери: Геня, Галя и Зина. Они тоже успели уйти из Бобруйска до прихода гитлеровцев. Скитались, осели сначала в Тамбовской области, потом перебрались в Фергану. В 45-м вернулись в родной город. После войны Лейзер был раввином Бобруйска, многие годы фактически подпольным: тогда не только все синагоги были закрыты, но и собираться религиозным евреям для молитвы в частных домах было запрещено.
Все три их дочери стали врачами. Сейчас Зина с семьей живет в США, Галя – в Израиле. Геня умерла в 1981 г., ее сын Зиновий живет в Израиле в семье Гали.
В нашей семье сохранилась пачка писем, которые писала из блокадного Ленинграда папина сестра Галя. Она писала своим братьям и сестрам, отцу, родственникам. Ей писали все – во время военной сумятицы у нее едва ли не единственной из всей большой семьи был постоянный адрес. И она всем отвечала. Письма, которые писали ей, конечно, не сохранились, а вот ее письма, отправленные из Ленинграда в период с января по ноябрь 1942 г., каким-то чудом уцелели. Их немного, но они потрясают. Я хочу привести здесь некоторые из них.

6 января 42 г. Здравствуй, дорогой Евсей!

Поздравляю тебя с новым 42-ым годом! Желаю тебе всех благ, здоровья. Как, дорогой, твои дела? Что у тебя хорошего? Не знаю, получаешь ли ты мои письма, но, признаться ,я в последнее время пишу реже, сама не знаю почему. От всех наших писем почти нет. Единственное это Белла присылает вести довольно часто. Вчера мы получили от нее письмо. От Гриши и его семьи ничего совершенно нет. Не знаю даже в Мичуринске ли они. До сих пор не знаю про папу. Где он? Мобилизован Мотя или нет также не знаю. Я несмотря на это их о себе извещаю, но очень быть может, что они моих писем не получают. Дорогой Евсей! Что я могу о себе написать. Жива. Здорова. Работаю. Как уже тебе писала – швеей в цеху. В институте не бываю. Занятий в институте сейчас нет. Большинство студентов работают кто где. Большая часть на лесозаготовках.
На работу ходим пешком туда и обратно. Это нагрузка немалая. Километров 28 в день. Трамваи не ходят. Темно. Свет не горит. Дома горит коптилка из какого-то масла. Страшная копоть, грязь. Воды нет. Уборная дома закрыта. В выходной день дома также приходится сидеть при коптилке ибо ведь у нас окна заколочены фанерой. Зима стоит в этом году холодная. Морозы были до 30. Дома у нас не холодно. Находимся в столовой, где и топим ежедневно печку. Готовлю суп и чай кипятим. Да, кстати, нам с 25 декабря увеличили норму хлеба. Сейчас уже получаем по 200 грамм. Будем надеяться, что в скором будущем блокада вокруг Ленинграда будет разбита и нам, конечно, подкинут продуктов. Пока трудновато. Я лично более чем уверена, что стервятники скоро потерпят крах и найдут свою могилу на нашей земле. Да, у нас в квартире за эту неделю еще два покойника. Вася Богданов и бабушка. Между прочим, смертность сейчас очень выросла. Преимущественно умирают пожилые, так от 50 лет и выше, из н их 90% мужчины. Примерно 7000 умирает в день. Закапывают в братские могилы и без гробов. Ну вот Евсей, «немножко» и написала о себе. Между прочим, Евсей, я думаю, после войны быть может Гинда к нам приедет. Будь здоров. Целую Галя.

...Вчера ходила к Грише. Отнесла ему белье. Ты знаешь, он плохо выглядит. Так похудел, что просто ужас. Мы ничего не жалеем, что можно менять – меняем. Ведь на деньги ничего не купишь. Нет совсем жиров. Хлеба нам прибавили, но организм истощен и хлебом не поддержишь. Евсей! Относительно денег, посланных тобой в Мичуринск. Нужно тебе их требовать обратно. Ибо ведь Гриша, Ципа с ребятами выехали в начале ноября. Сейчас они за Свердловском 500 км.

17 марта 42 г .Здравствуй, дорогая Белла!

На этих днях мы получили четыре твоих письма и три открытки. Начиная от декабря и кончая 6-ым февраля. Спасибо, дорогая, за письма. Не беспокойся за меня. Я здорова и живем, как все ленинградцы. Вчера 16-го Гриша уехал в командировку на 5-6 дней. Они сопровождают арестованных. Им так сказали, если им там не бцдет смены, то они должны будут споровождать до места назначения. Примерно эта командировка будет на месяц. Было бы неплохо, если бы Грише удалось такой срок побыть вне блокады. Вещей с собой брать не разрешили. Мы с ним распрощались с надеждой и девизом встретиться где-нибудь у вас. Да, я чуть было не уехала 15 числа с\г месяца. В час ночи с субботы на воскресенье пришел Гриша домой и говорит – вставай скорее и собирайся в дорогу. В 8 часов утра, т.е. в воскресенье ты эвакуируешься. Знаешь, как громом меня это поразило. Но потом успокоилась, подумали и решили, что ехать так быстро не могу. 1) Машина у меня в мастерской, нужно ее привезти домой или продать, 2) Нужно мне взять бумаги из института. 3) Только накануне я намочила все грязное белье, хотела стирать в выходной. А главное – ведь ничего у меня не собрано. И уезжая последяя из дома, ведь и дома нужно все оставить в каком-либо порядке и плюс к этому нужно собираться ночью в течение 4-5 часов, а вещи тащить самой к Финляндскому вокзалу, ибо Гришу не отпустили бы вторично. Ну, так мы подумали с Гришей и решили, что ехать так быстро нельзя мне. Затем с 20 числа в Райсовете начнется запись массовая на эвакуацию и мы решили вместе с Таней подать заявление.
Дорогие Яшутка и Софулечка! Спасибо, Яшутка за твои письма! Папа очень доволен твоими письмами. Ты смотри, Яшутка, будь молодцом. Слушайся, помогай маме, ведь ты старший ее помощний. Софулечка, тебе спасибо за твою ручку, но, дорогая, ты бы что нибудь нарисовала папе, ведь ты умеешь. Белла! Я очень довольна, что ты собираешься с ребятами к маме с Ханой. Гриша против ничего не имеет.
От Моти уже имела две открытки с новым адресом. Хабаровский край, полевая почта 287 п/ящ.539-1 М.Н.Горелику. Сижу теперь у Дуси и пишу. У нас холодновато. Ну, дорогие! Кончаю. Будьте все здоровы. Пишите. Не беспокойтесь за нас. Мы живы и здоровы. Ваша Галя.

24 марта 42 г. Здравствуй, дорогой Мотя!

На днях получила твою открытку с новым адресом. Очень жаль, что тебе не приходится получать адресованные тебе письма. Как, дорогой, живешь? Трудновато, говоришь, да? Но, ничего, Мотик! Ты бы написал подробное письмо обо всем, а то напишешь несколько строк в открытке и все. От Евсея давно ничего не имела. Мотя, ты писал, что он от тебя на расстоянии Москвы от нас. Жаль. А я-то представляла, что вы будете совсем рядом. Жаль, конечно, что вы далеко друг от друга. У меня что хорошего? Ровным счетом – ничего. Работаю. За этот год уже получила несколько специальностей. Временно не шила. Работала по уборке улиц от снега. Колка льда. Работала на погрузке и выгрузке дров в порту, а сейчас работаю по пилке дров. Все бы ничего, но ходьба туда и обратно, и это каждый день дает себя чувствовать. Зимой ходить было легче. Пока ходим через Неву, но по всей вероятности проход скоро закроют. 22 марта прошло, а это ведь первый весенний день. Дни у нас уже больше. Стало теплее. Но что нам принесет эта весна? Будем надеяться, что хорошее. Главное – разгром гитлеровской банды. Да, наш институт эвакуировался 28 февраля с.г. Я не поехала. Дорога уже трудная, стояли большие морозы. Да и куда и зачем я бы поехала? Права, ведь, правда? Авось и здесь переживу. У нас теперь идет мобилизация женского пола, пока мне повестки не было, но, конечно, и этого дела не миновать.
У Гриши все по-старому. Он на казарменном положении, домой приходит редко. Я его навещаю. Снесу ему кое-что. Ведь ему крайне мал получаемый паек. Дома все по-старому. В квартире нас осталось 6 человек. Все мобилизованы, эвакуированы. Осталась Дуся, Таня Марцоли с дочками и я. Скучно, но ничего.
Да, кстати, я тебя не поняла. Ты секретарь президиума ВЛКСМ чего (областного, городского)?

27 марта 42 г. Здравствуй, дорогая Белла!

Первым долгом, прошу, дорогая, прошения. Твоих писем получили около десятка и все не могла тебе ответить сразу. Спасибо, дорогая. Завтра у нас работница эвакуируется и я тороплюсь сегодня и всем нашим пишу – авось дойдет быстрее.Время уже второй час ночи. Только был Гриша, он меня всегда навещает в такое время. Им ведь разрешается ходьба по городу.У меня был суп, разогрела, вскипятила чай. Чем было – накормила. Обычно – я бываю у него по выходным, несу ему белье чистое, забираю грязное и, конечно, несу кое-что съестного.
От Ханы с мамой я давно не получала писем. Я сейчас работаю на пилке дров. Усиленно убираем город – улицы, площади, набережные и дворы от снега, льда, мусора, нечистот. Сегодня было опубликовано постановление Исполкома Ленсовета, что жилая площадь сохраняется за эвакуированными, но временно может быть заселена.
Я решила не эвакуироваться. Если уж суждено, то будем живы дома. Да, нам было обидно и смешно читать твое письмо об американском шоколаде. Вымысел. Ничего подобного в глаза не видели.Пока улучшений никаких. В феврале получили больше крупы и мяса. Погода еще холодная. Сегодня совсем большой мороз и вьюга. Но это, видимо, последние вздохи зимы. Есть уже хочется больше, нежели зимой. Но ничего. Будьте здоровы. Целую, Галя.

18 апреля 42 г. Здавствуй, дорогой и милый Мотинька!

Мне так не хотелось тебя извещать, но что же мне делать. Ведь 12 апреля в 6 часов вечера умерла наша мама. Похоронила я ее 15-го. Везла на подводе управляющего. Она все время болела, а когда стало тепло – она умерла. И так, дорогой, мы осиротели. Нет у нас ни папы, ни мамы. За мамой хоть плохо, но я ухаживала и похоронила, а про папу мы так и не знаем. Денег больше не присылай. Я отсюда уезжать, наверно, к Грише буду. Будь здоров. Аня.
Пенза 3, Вокзальная д. 170 кв. 4 Горелик

22 апреля 42 г. ….Мотик, а ты знаешь какая у нас радость? С 15 апреля пошли трамваи. Их еще немного – 3,7,9,10 и 12. Причем, №12 проходит по 1 линии и затем на Тучков мост. Ведь это благодать. Мотя, тебе трудно представить, но поверь, садились в трамвай и плакали от радости. Наконец-то дожили…

29 мая 42 года. Здравствуй, дорогой Мотик!

Пишу снова. Писем ни от кого не получаю. У нас стало значительно теплей. Деревья распустились. Все покрылось зеленым цветом. В этом году все скверы, сады и вообще свободные места засеяны. У нас самоснабжение овощами. Наш сквер полностью вспахан. Я работаю. Мы переехали в Гостиный двор. Мне гораздо ближе. Шью. Молоко получаю ежедневно и иногда кефир.Вернее, молоко не настоящее, т.е. соевое. Так я его не могу пить, но ставлю на простоквашу и очень даже хорошо. Это меня и Гришу очень даже поддерживает. С 1-го иду на усиленное питание. Врачебную комиссию я уже прошла.Ну, дорогой, вот и все. Жду от тебя письма.

18 июня 42 г. Здравствуй, дорогой Мотик!

Дорогой! Наконец я получила твое письмо от 13 мая. Словами не передать мою радость. Ты так мало пишешь, что никак не составить общую картину твоей жизни. А как хочется, дорогой, знать о родном близком и любимом брате. Знаешь, порой сама с собой так и разговариваешь, так со всеми вами поговорю, расскажу, и как будто бы легче мне становится. Вообще, я здорова. Настроение хорошее. Нахожусь сейчас на усиленном питании на 21 день. Жаль, что скоро уже кончается. Кормят неплохо. 3 раза в день. Все очень вкусно, но маловато. Знаешь, дорогой, пока нас сейчас накормят, нужно много, даже очень много. А это еще пока невозможно. На производстве получала молоко почти около месяца. Сейчас пока перерыв, но обещают, что скоро снова будем получать. Молоко это растительное – соевое. Сначала никак не могла к нему привыкнуть, но теперь уже все в порядке. Это была очень хорошая поддержка как для меня, так и для Гриши. Дома новостей нет. Нам обещают другую квартиру, но это все проект. В этот выходной стервятники нас снова ночью угощали. Попало недалеко от нас. У нас выпыпались оставшиеся стекла. Осыпалось много штукатурки. Мы вылезли и, как видишь, остались живы и невредимы.Сегодня днем я попала под артобстрел. Так жутко. Никогда еще так мне не приходилось. Нужно было оказать первую помощь. Этот стон. Неподвижный взгляд. Лужи крови так и стоят перед глазами. Я конечно себя держала как это нужно, но потом поплакала и как будто, легче стало.

Знаешь, Мотя, до чего я стала жестока, черства. Другой раз, проходишь мимо и сама себе удивляешься.  Неужели не жаль. Но знаешь, все постепенно действует, привыкаешь и как будто так и нужно. В квартире по-прежнему пусто. Нас пока в квартире остается – Таня Марцоли с дочками и я. Надеемся, что с открытием 2 фронта в Европе стервятникам-гитлеровцам скоро придет конец. Отомстим с процентами за всех и за все. Будь здоров, дорогой. Привет тебе из далекого, но близкого Ленинграда. Привет твоим боевым товарищам.

12 октября 42 г.

Здравствуй, дорогой! Прости, Мотя, я перед тобой в долгу. Благодарю за твое подробное письмо.
Я здорова. Самочувствие хорошее. Занимаемся очень даже усиленно. Наша цель и задача истреблять гитлеровску. Нечисть. Умело использовать грозное оружие, которым нас снабдила родина. И наконец, беспощадно мстить немецким захватчикам за их гнусные преступления. И поэтому нам нужно и необходимо в самый кратчайший срок полностью овладеть искусством военного дела. В последние дни наша учеба перестроилась совсем на другой лад. Так требует настоящий момент. Это даже необходимо. Впереди еще много трудностей, об этом нам часто говорят и это совсем нетрудно предвидеть. Враг напрягает последние силы, он ставит на карту все. И это еще больше обязывает нас заниматься еще упорнее, еще лучше. Мотя, тебе наверно, трудно меня представить в военном,да? Ходим еще совсем не как военные. Сапоги, фуфайка и пилотка. Но суть, конечно, не в одежде. Я тебе писала, что у меня повышение. Назначена ответственной на одном из первых и лучшем пункте района, который находится над домом, где Ципа занималась в институте. Припоминаешь, наверно? Вчера у нас была неприятность. Работали часто, почти ежедневно по несколько часов на сломке дома. И вот вчера был несчастный случай. Стена обвалилась в противоположную сторону и засыпали наших троих бойцов. Одну вытащили мертвую, и двое еще в тяжелом состоянии.

Да, мне все хотелось узнать, смотрели ли вы фильм «Ленинград в борьбе»? Если да, то напиши, все ли вам кажется правдоподобным. Говорят, что многие сомневаются, все ли действительно так было. На самом деле там только часть, вернее только доля всего прожитого….Но это уже дело прошлое…

13 ноября 42 г.

Мотя, родной, почему ты так редко стал писать? Я здорова. Все у меня хорошо. Настроение хорошее. Верно, меня еще фурункулы не оставили в покое. Хожу на уколы. Боли никакой, только вот в институт из-за этого не могу попасть. Это, безусловно, только незначительные мелочи обыденной жизни. Все у меня обстоит прекрасно. Военно-учебные занятия окончила на отлично. Попала на доску почета по части. Фотография моя попала в печать. Начиная с 5-го шести вечера до 8-го шести вечера, стояла сталинскую вахту. И наконец, за отличную сталинскую вахту получила благодарность по штабу. Сдали 5-го присягу. А признаться, Мотя, было немного жутко, но зато как интересно стоять в эти дни на вышке. Знаешь, начиная с 30 октября эти стервятники-немцы покою нам не дают. Ни ночью, ни днем. Бесконечные тревоги или, вернее говоря, одна сплошная тревога. В чем стоишь, в том и спишь. Не раздеваясь. А подчас не ложишься, а так стоя коротаешь час за часом. Мотя, ты не поверишь, но это так. Порой тебе кажется, что это вещь бессмысленная и до того трудная, а как хорошо, честно и упорно с этим делом справляются совсем простые девушки. Где находится наша в. ты знаешь – где Ципа училась в институте, и вот при налете, что теперь бывает довольно часто и по нескольку раз в день, начинают наши зенитки с ближайшей площади Пу….., с обоих набережных – с кораблей, с крепости. За эти дни не осталось ни одного стекла. Кругом все горит пламенем, рвутся снаряды, бьют наши дальнобойные, падают бомбы, и ни одна из нас не дрогнет. Никакой паники, шума. Точно и своевременно передаем по назначению должное и нужное. Совершенно верны и правдивы слова «Коль страна прикажет, героем становится любой». Да, когда-то пели мы это в песне, а теперь факты жизни это подтверждают. Кажись, ведь теперь перед нами такие трудности, но при данной обстановке все слишком трудное для прошлого времени, теперь кажется таким незначительным, простым, обыденным.
Если раньше было нелегким вставать в 6 часов утра, то теперь встаешь при абсолютной темноте и делаешь все и не замечаешь отсутствия такой прелести как свет. На улицах такая непроглядная тьма, но тебе все так знакомо, дорого. Подчас боязно, не страшно, а именно боязно. А вот когда стоишь на в. по 4 часа, с 7 утра до 11, с 11-ти до 3 ночи, с 3 до 7 утра, и вот представь, поднимаешься по лестницам, по чердаку без света, и иногда тебе кажется, что где-то шуршит, или почудятся шаги. Правда, жутко. Но идешь вперед, и без оглядки.. Идешь и стараешься думать совсем о другом. И так незаметно доходишь до места. Ну я заболталась. Дома все по-старому. Захожу теперь уже не часто. Гриша приехал. Дома он тоже не ночует. Он на казарменном положении. Дома холодно. Все, что было жидкое – замерзло. В квартире – никого.
У нас уже холодно. Зима наступила. Нева покрыта уже льдом. Зимнего обмундирования еще не получили. На днях должны получить.
Питание у нас нормальное. Кормят хорошо. 3 раза в день. Хлеба получаем 600 грамм - однако, нам мало это кажется – и мне, когда-то малоежке. А как же ты, Матвей Натанович, обходишься с такой нормой? Но это все неважно. Сегодня была довольно хорошая сводка Информбюро, авось, скоро, скоро этих стервецов погонят с нашей земли. Скорей бы открыли второй фронт в Европе и близок был бы конец этим зверям.
Вот, родной, обо всем и написала. Почему-то мне нет писем от Евсея. И Белла что-то давно не писала. От Гриши нашего мне не так давно было письмо, и ребята написали. Вовик написал даже в стихах. Аня работает. Чувствую, что ей там очень скучно. Пишите чаще. Привет от Гриши. Ваша сестра Галя.

24 ноября 42 г. Здравствуй, Мотя!

Порой, когда у меня плохое настроение, мне кажется, что все сговорились против меня. Но я этому верить не хочу. Но факт остается фактом. В ноябре я абсолютно ни от кого не получала писем. Почему – не пойму.
У меня все очень хорошо. Я здорова. От фурункулов избавилась окончательно. Вчера была в институте и сдавала кровь. Не помню, писала я тебе или нет. За отличную вахту меня премировали ценным подарком, но пока еще не получила и не знаю, каков он будет.

Дни и ночи были горячие. Был одновременный налет и обстрел в районе нашего сектора. Я стояла на вахте. Это было жутко. Слетела крыша в-ки. Посыпались все стекла. Стоять было больше, чем невозможно. Моментально я одела противогаз, шлем и так продолжала работать. Моя шапка была снесена вместе с крышей. Шлем меня предохранял не от газов, а от ветра и холода. Стоя в такой обстановке одна и зная, что внизу горит наша винтовая лесётница, я не струсила и делала все, что нужно было и можно было.Также бы поступила любая наша девушка, будь она на моем месте. Сейчас сижу на П.П.Д. (пункт приема донресений), время 11 часов вечера. С часу мне до 5 утра на в. Сегодня холодно. Вьюга, ветер. У нас, бывало, говорили «в такую погоду хороший хозяин собаку не выгонит во двор», а нам нужно делать и знать свое место и дело. Нева покрыта почти вся льдом, а между тем вода стала очень быстро прибывать. Каждые 20 минут даем сообщение.
Дома все по-старому. В квартире никто не живет. У нас уже началась вторая военная зима. Пока все идет очень хорошо, будем надеяться, что в дальнейшем также будет все благополучно. Дрова мы в этом году заготовили. С водой будет, наверно, трудней. Но и это не беда. Трудности и существуют для того, чтобы их преодолевать. Паек у нас хороший. Получаю еще кое-что дополнительно по донорской книжке. На праздник нам выдали вино красное 0,25 л. И белого 0,5 л. Ты знаешь, Мотя, наш дом, квартиру трудно узнать, во что они превратились. Подымаешься по лестнице – и ни одной живой души. Сердечный привет тебе и Евсею от Гриши. Будьте здоровы. Целую вас, мои братья.


                                                                                                     --------------------------

Больше писем не сохранилось. О письмах нечего сказать – они сами говорят. Бросается в глаза в каждом письме это заученное «у меня все очень хорошо», ни слова об ужасном голоде, почти нет жалоб. Нельзя было это писать: на каждом письме стоит печать военной цензуры, и «неправильное» письмо просто бы не было отправлено адресату.

Вот как выглядело одно из писем.

Мне хочется поместить фотографию Гали, которую она прислала, наверно, в одном из писем – из  блокадного Ленинграда.



  В войну из папиных сестер и братьев никто не погиб. Самая большая их потеря – родители.

После войны Белла с детьми вернулась в Ленинград к мужу Грише, который всю блокаду провел в Ленинграде. Они продолжали жить в той самой коммунальной квартире на 4-й линии, в которой в тридцатые жили все пятеро братьев и сестер, а в блокаду оставалась одна Галя. В этой квартире в начале 60-х и закончилась их жизнь.
Приехала в Ленинград из эвакуации и Аня. Она получила комнату на 11 линии Василевского острова, где прожила всю свою жизнь. Она не вышла замуж и детей у нее не было.
В 1950-м Галя вышла замуж за Исаака Литвина и перешла жить к нему – у него была комната в коммунальной квартире на Невском проспекте. В 1952 г. он родила дочь Татьяну. После смерти Исаака Галя и Таня уехали в Израиль (в 1976). Гинда встретила их с большой радостью и очень много им помогала. Между прочим, возвращаясь к анкетам, грозно интересующимися родственниками за границей: когда уехала Галя, спустя очень короткое время, управляющий трестом, где работал папа, как бы невзначай, ни с того, ни с сего спросил его: «Матвей, а у тебя одна сестра или две?» Раньше этот вопрос его никогда не интересовал. На тот момент в Ленинграде у папы оставалась одна сестра. Аня. Теперь уже, конечно нет на свете ни одной из сестер. Про Таню мы ничего не знаем.
Евсей после войны был в армии, потом вернулся в Ленинград. Его дети и сейчас живут в Петербурге.
Гриша с Ципой из эвакуации вернулись в Бобруйск. В конце жизни они удалось обменять свою бобруйскую квартиру на квартиру в Ленинградской области – хотелось быть поближе к сыновьям, которые обосновались к тому времени в Ленинграде. Думаю, что это решение и переезд дался им нелегко. Похоронены они на кладбище в п.Токсово.

Мы приехали в Ленинград в 1956 году. Об остальном я уже написала.
В 80-е началась эпоха эмиграции. Сначала уехали все родные из Бобруйска и Минска, потом уехала в Израиль моя сестра со своей семьей. Мы остались одни.

В последнее время, да и не только в последнее, я очень часто вспоминала и вспоминаю Бобруйск и испытываю ностальгию по тому времени, когда там была. Это видимо, со всеми случается в старости. Бобруйск – неповторимый город. Во всяком случае, он был таким. Мне хочется написать о нем отдельно.
Tags: моя семья
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments