Степаненко Рая (alfa_delta) wrote,
Степаненко Рая
alfa_delta

Рассказ второй. О ДЕТЯХ МОЕЙ БАБУШКИ - МАМЕ, ЕЕ БРАТЕ И СЕСТРЕ


Как я уже сказала, у бабушки было трое детей. Хочу немного рассказать об их судьбах и о судьбе всей семьи.



ИОСИФ – брат мамы. Он родился в 1923 году. Закончил техникум. Жил в Бобруйске, там же, где и родители. Жена его – тетя Рая, была врачом-отоларингологом. Я помню, что когда-то , когда я была в Бобруйске, у меня в горле застряла косточка от рыбы и поздно вечером мы пошли к тете Рае. Я очень боялась, но она вытащила ее совершенно не больно. Иосиф работал на мебельной фабрике. В начале 90-ых они очень большой семьей – их дети Лора и Толя, каждый со своей семьей и детьми, сватами и сватьями, братьями и сестрами – уехали в США.
Иосиф был в семье самым инициативным, самым «пробивным», как тогда называлось. Он был самым бесшабашным, веселым, остроумным – совсем не похожим на своего отца, моего осторожного дедушку. Он мог в Бобруйске «достать» и уголь на зиму, и мясо, и колбасу и т.д. Причем, в семье было так принято – он это делал для всех, не только для себя. Скончался он уже в Чикаго, где сейчас живет его семья.
25 августа 2010 года, когда я писала все это - пришло горестное известие из Чикаго. Умерла тетя Рая. Она была последняя из поколения наших родителей в  семье. Ей было 86 лет. Последнее время она очень сильно болела и жила в специальном доме, но дети очень часто навещали ее и делали для нее все. Похоронят ее рядом с мужем. Светлая им память.

У их дочери Лоры, моей двоюродной сестры уже два внука, которые родились в Чикаго, у Толи – маленькая внучка Злата. Когда они уехали, а наша семья осталась в России, в Ленинграде, они очень нам помогали, присылали посылки. Вообще надо сказать, что в семье моей мамы все очень тепло относились друг к другу, все были очень близкие. Я даже не могу сказать, что я встречала такие отношения еще в какой-либо семье. Очень жаль, что теперь все живут так далеко друг от друга, что увидеться нам уже вряд ли удастся когда-нибудь. Но ничего не сделаешь...




СОФА– младшая сестра моей мамы. Она родилась в 1926 году. Была очень красивая. Вообще, на всех старых фотографиях мне все теперь кажутся красивыми... Софа закончила в Минске медицинский институт и всю жизнь проработала в Бобруйском онкологическом диспансере врачом - онкологом. Я приходила к ней на работу. Тогда она работала рентгенотерапевтом, если я правильно называю, она проводила лучевую терапию. Потом что-то произошло с этим аппаратом, и она переквалифицировалась на химиотерапевта. Для этого, я помню, она приезжала в Ленинград в Институт онкологии в Песочном на переподготовку. Жила она тогда у нас, и я помню, как она сначала волновалась – все-таки Ленинград! Но потом успокоилась, когда поняла, что все лечение – такое же, как и в Бобруйске.
Мужем ее был дядя Боря, Борис Романович Шейн. Он был учителем математики и считался одним из лучших в Бобруйске. Критерием было количество учеников, поступивших в институты в Москве и Ленинграде. Их семья была известна в городе. К тете Софе часто приходили родственники больных, пытались вручить ей подарки, чего она не выносила, и борьба шла даже из-за коробки конфет. К Боре постоянно приходили ученики. Приходилось брать бутылки коньяка, которые приносили их родители Боре в благодарность. Бутылки эти стояли в нижней части буфета. Их было много. Дядя Боря не пил вообще. Жили они в одном доме с бабушкой и дедушкой.
Я так хорошо помню их маленькую комнатку, где стоял Борин письменный стол, за которым он проводил все свое время, открытые окна, солнце, палисадник под одним окном, а за другим – большую вишню. С этого дерева летом собирали вишни ведрами, а в комнате из-за него была благодатная тень.
Боря умер еще в Бобруйске, совсем не старым. Похоронили его на Бобруйском кладбище.
Когда в 1986 году произошла трагедия в Чернобыле, в Бобруйске стало очень страшно жить. Когда мы приехали на лето, увидели в магазинах объявления: «молоко только для взрослых». Когда покупали курицу, кости выбрасывали. И это, я думаю, послужило еще дополнительной причиной к массовому выезду евреев из Бобруйска за границу. Софа сопротивлялась до последнего. Она не хотела уезжать и не разрешала при ней разговаривать на эту тему. К тому времени оба ее сына Фима и Лева были женаты, у них уже были маленькие дети. Жена Софиного сына, моего двоюродного брата Фимы Рая работала в то время детским участковым врачом. Она особенно хотела уехать из Бобруйска, у нее уже было двое детей, и она очень боялась за них. Уже когда Иосиф с семьей и Мифа со своей семьей собирались в США, Софа согласилась ехать. Но тогда можно было уехать только в Израиль. Таким образом, семья разделилась, и все это очень тяжело переживали.
В Израиле семья тети Софы пережила тяжелые утраты. Умерла совсем молодой жена Фимы Раечка, она работала и в Израиле детским врачом и умерла от опухоли головного мозга. В Израиле ей сделали несколько операций, но ничего не помогло. Потом заболела сама тетя Софа. Когда она узнала, что у нее рак, она была просто убита…растеряна... я даже не знаю, какое слово подобрать, она была онкологом и лучше других знала, что это такое. Ей сделали несколько операций, и она прожила еще несколько лет. Умерла она в больнице. Я думаю, что все эти несчастья – последствия Чернобыльской трагедии. Похоронили тетю Софу на кладбище в Офакиме, в этом городе она жила. Светлая ей память. Сейчас ее внучка Анечка ждет ребенка. Он родится уже в Израиле.


.
БЛЮМА, моя мама, родилась в 1921 году. Она была старшая из детей. Надо сказать, что семья маминых родителей была совершенно нерелигиозной. Как говорила мама, никаких еврейских праздников они не отмечали, не ходили в синагогу. Из еврейских блюд – как я помню – бабушка, а потом тетя Софа, пекли «тейглах», и пирог «струдл», больше ничего еврейского я не помню. Все дети, включая и маму, учились в русских школах, хотя в Бобруйске почти до самой войны было несколько еврейских школ. Мама поступила в медицинский институт в Витебске еще до войны. В 1942 году из Сызрани, где оказалась ее семья, она поехала с подружкой в Фергану, куда был эвакуирован Московский мединститут. Она поступила на третий курс этого института и окончила его в Москве в 1945 году. Вот фотографии на которых  мама – студентка:






Про свое житье в Фергане мама много рассказывала.
Жила она вместе с подругой, тоже бобруйчанкой, Фаней Жуковской. Хозяйка сдала им комнату, в которой не было кровати. Спали они вместе на большом столе. Сейчас это трудно представить, но они были молодые, и все воспринималось легко. Есть было особенно нечего. Покупали урюк, съедали его, потом раскалывали косточки и ели их содержимое. Ели какие-то лепешки. На базаре было все очень дорого, а денег у них почти не было. Мама рассказывала, что в институт привозили какие-то пирожки, и когда это происходило – все студенты бежали с лекции, как будто ее и не было. И преподаватели тоже.
Вскоре мама заболела брюшным тифом, а едва оправившись от него – сыпным. Она была на грани… Бабушка узнала о её болезни и поехала к ней. Это сейчас легко сказать – поехала. Тогда она добиралась с пересадками больше месяца и все это время не знала – жива ее дочка или уже умерла…
Маме очень помог ее соученик Миша Кантерман , он учился вместе с ней и приходил в больницу, приносил какую-то еду. Маму вЫходили. Когда наконец-то до Ферганы добралась бабушка, маме уже было лучше. Ее друзья, которых она часто вспоминала, жили в Орле ( Миша потом женился на их же студентке Лиле), а потом уехали в Израиль. Всю жизнь мама с ними переписывалась, а когда была в Израиле, она их навещала. Мама была в Израиле два раза. Первый раз – вместе с папой, а второй – уже одна, после папиной смерти. В 2000 году. Сейчас я не знаю – живы они или нет.
При распределении на работу после института у нее был выбор: Улан-удэ или Правдинск, бывший город Фридланд, около Кенигсберга.  Мама выбрала то, что было ближе к дому, к Белоруссии, и поехала в Калининградскую область. Она попала врачом в госпиталь города Правдинска. Так получилось, что на вокзале этого города она случайно встретила свою знакомую из Бобруйска, с которой она училась. Та – тоже работала врачом в том госпитале. Это очень облегчило ее судьбу, потому что ее особенно там никто не ждал, а ей было всего 24 года…Мама часто вспоминала о своей работе в этом госпитале. Это были первые месяцы после окончания войны. В городе был голод. Немецкому населению продовольственных  карточек не давали и на работу не брали. Немцы буквально умирали с голоду. Часто бывали случаи, когда на подводе к больнице привозили какого-нибудь умирающего от голода человека и оставляли его у дверей. Приходилось брать в больницу и спасать. Еще, помню, мама много раз говорила о немецких медсестрах. Они никогда не спали, когда дежурили ночью, обычно они вязали что-нибудь, распуская на нитки какое-нибудь старье. Это было удивительно, потому что наших дежурных медсестер, если их начинали искать ночью, всегда обнаруживали где-нибудь спящими.
Еще помню, мамин рассказ об истории любви немецкого врача, у которого, как он считал, вся семья погибла в Берлине, и русской женщины-врача, которая тоже потеряла и мужа, и детей. Вдруг в сорок пятом году он получил письмо от своей жены – она оказалась жива… Это была трагедия… После долгих раздумий он поехал на встречу со своей семьей вместе с новой женой. Что было дальше, мама не знала, но эта история ей запомнилась.
Мама жила в маленькой комнатке при больнице. Там стоял какой-то странный белый шкаф. Мама хранила в нем свои вещи. Только много позже она поняла, что это был холодильник. Конечно, она не только не видела холодильников, но, наверно, даже не знала, что это такое. По-немецки она понимала буквально все, так как хорошо знала идиш. Помню ее слова: «Слышу, под окном две немки разговаривают, как будто две еврейки в Бобруйске…»
В 1948 году мама вышла замуж за моего папу Матвея Натановича Горелика. Он тогда был военным. Это их фотографии 1948–1949 годов. Армия.






 О его семье я напишу тоже. Папа с мамой прожили вместе долгую счастливую жизнь. Мой папа был удивительный человек, очень добрый и доброжелательный. Таких людей, как мой папа - я больше не встречала.
После войны папа продолжал служить в железнодорожных войсках. В 1948 году он приехал в свой первый отпуск в Бобруйск. Папин старший брат Гриша, озабоченный его неустроенностью (папе было уже 33 года) каким-то образом подготовил его знакомство с моей мамой. Они понравились друг другу и вскоре поженились.
Жили они в воинских частях, переезжали с места на место. Условия были ужасные, порой им приходилось приспосабливать под жилье какие-то сараи. А ведь родились дети: в 1949 году – я, а в  1952-м – моя сестра Рита. Родители жили на Донбассе и в Казахстане, это я уже немного помню. Может быть, это мое самое первое воспоминание: огромное поле ковыля, бело-серый, высокий, он колышется на ветру, и поле – бесконечно. Или это степь…
Потом была Омская область. Станция Любинская. Там у нас была относительно хорошая квартира, деревянный дом на две семьи. Соседи наши и друзья родителей – Золотовы, очень хорошие люди, их звали тетя Полина и дядя Вася. Тогда – молодые, веселые. Жили все дружно. Детей у них не было. Они очень любили нас с сестрой. Когда родилась Рита, спустя какое-то время, они совершенно серьезно просили родителей отдать им ее. Полагали, наверно, что родителям хватит и одной дочери... Демобилизовавшись, Золотовы уехали на родину, в Курскую область. Переписывались. Вообще, со многими армейскими друзьями переписку вела мама. Потом дядя Вася умер, и тетя Полина одна доживала, больная диабетом, в деревянном доме, очень ей было плохо. Мы ей посылали лекарства, еще что-то, что она просила. Потом племянница сообщила о ее смерти…
Так вот – Любинская. Этот период я уже помню хорошо. Это было последнее место службы папы. Он редко бывал дома, был постоянно в разъездах. Мама работала в медпункте врачом, в отличие от других жен офицеров, которым работать было негде. Мы с сестрой сидели с разными няньками, ими были девчонки из соседних деревень. Вот фотография папы того времени:


Папа всегда очень увлеченно работал. Можно сказать, что он всегда жил работой. Нас рожать мама ездила в Бобруйск, а потом возвращалась к папе. Мама сохранила несколько писем, которые папа писал ей в Бобруйск, когда она была там. В письмах он часто пишет, что очень скучает по ней и детям, но много рассказывает о своей службе, и видно, что это его занимает больше всего.
Вот отрывок из одного его письма от 15 декабря 1952 года: «…Пару часов прошло, как я зашел в квартиру впервые после нашей разлуки. В квартире тепло, натоплено, светло, но очень уж пусто и неуютно. Дорога от Новосибирска была очень медленная, целых пять суток. В Новосибирск я приехал около 12 часов ночи 10-го. Через час я уже уехал на Рубцовку ташкентским поездом и, безусловно, был уверен, что 12-го утром буду в Усть-Каменогорске. Но поезд опоздал на 9 часов, и поезд на Риддер ушел, поэтому мне там пришлось быть целые сутки, там уже я перешел в прямой вагон, где ехали Галецкие и Фомин. И в Усть-Каменогорск мы приехали в 2 часа дня 13-го. Машина пришла к поезду 12-го и, конечно, уехала, не дождавшись меня. И я направился в гостиницу. После телефонного разговора с Золотовым направили вторую машину с теплой одеждой, но так я ее не дождался и сегодня в 13.00 я выехал рейсовой крытой машиной. Не доезжая Ульбинки, мы встретили нашу машину, почти наполовину засыпанную снегом, я забрал одежду и поехал дальше. Дорога очень плохая, особенно у Фиклисок и за Северной, но с помощью трактора мы все же быстро доехали…»

В 1956 году мы приехали в Ленинград. На Васильевский остров.
Я помню, как мы ехали из Омска в поезде целую неделю, и я все пыталась представить себе город. Мне было 7 лет, и я много чего не знала и никогда не видела из того, что видели мои ровесницы в больших городах. Помню, что с вокзала мы ехали на трамвае, он тогда еще шел по Большому проспекту, и я во все глаза смотрела на большие дома.
На 11-й линии жила папина сестра Аня в комнате коммунальной квартиры, и мы некоторое время жили у неё. А потом папе дали маленькую квартирку на 14-й линии. Папа сразу устроился на работу в строительный трест «Севзапморгидрострой». Работал сначала прорабом, а потом и начальником управления в тресте. На Васильевском острове он строил жилые дома, общежития. Он постоянно что-то изобретал, у него была масса рационализаторских предложений. Его и дома-то никогда не было – всегда на работе. Позднее он перешел в другой трест Ленгазтеплострой, где работал уже до пенсии. Впрочем, и после его ухода на пенсию к нему домой часто приезжали сотрудники треста и просили сделать какие-то расчеты. Удивительно, но в тресте никто не мог без него справиться с этими расчетами, хотя высшее строительное образование имели, наверно, многие.
У папы были два каких-то толстых старых немецких справочника, которыми он пользовался. Помню, когда он совсем уже плохо себя чувствовал и понимал, что больше ничего рассчитывать он не будет – он их взял и вынес в мусорный бак. Я это видела и понимала, как ему тяжело. Таким образом он провел черту в своей жизни, черту, закончившую большой этап.

Папа никогда не жаловался, никогда не ныл. Когда я, или кто-то другой, спрашивали его, как он себя чувствует, у него был всегда один ответ: «Отлично!». Даже, когда ему было совсем плохо. Он всегда должен был что-то делать. Когда он перестал работать, он стал шить на машинке. Мама шить не умела, а папа шил, перешивал, чинил, ставил заплаты… Мы все приносили ему работу, искали ее для него, чтоб он был все время занят. Когда он то-то делал, он всегда пел...
За год до его смерти родители отпраздновали «золотую свадьбу». Вот фотография, на которой папа и мама вместе. Она сделана в 1995 году . В честь 50-летия Победы в правлении дома, где жили мама и папа - фотографировали ветеранов войны.



Папа умер в 1999 году, через два дня ему должно было исполниться 84 года. Похоронили его на Еврейском кладбище. Светлая ему память.
После переезда в Ленинград мама стала работать в поликлинике, на 4-й линии, а потом – на 17-ой. Она была участковым терапевтом, а потом – подростковым врачом. Ходить по участку было тяжело – высокие этажи, лифты были не везде. Там и проработала до пенсии и работала еще несколько лет, когда уже приходилось далеко ездить на работу. Но Василевский остров был домом – казалось, что это не трудно. Когда мне было 19 лет – мы уехали с Васильевского острова. Теперь я там бываю очень редко – но когда бываю -всегда чувствую – что это мое родное место..
Последние годы без папы, а это десять лет, мама прожила одна в своей квартире. Она была очень общительным человеком, дружила со всеми соседями. Умерла мамочка 26 апреля 2009 года. Светлая ей память. Похоронена на Преображенском Еврейском кладбище вместе с папой.


Tags: моя семья
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments