Степаненко Рая (alfa_delta) wrote,
Степаненко Рая
alfa_delta

Category:

Наталия Толстая

 Есть прекрасная книга писательницы Наталии Толстой - "Одна". К сожалению, самой писательницы уже нет на свете. Она умерла  в июне 2010 года. Она была филологом, переводчиком и писала рассказы на шведском языке. А потом начала писать и на русском. Ее рассказы великолепны. Я даже не знаю с кем ее можно сравнить. Оторваться от них невозможно. Жалко только, что их мало.
Рассказы, в основном, на бытовую тему. Но всегда важно не содержание, а - как написано.   Ее рассказы написаны филологом. Она всегда обращает внимание читателя на язык героев и на этом (а говорим мы по-разному) строятся ее рассказы. Я не могу удержаться и поместить один ее рассказ, который, мне кажется, понравится любому, кто его прочтет.  Кто не хочет - может не читать.


ЗМЕЯ И ЧАША

Михаилу Гершановичу

То ли от личных переживаний, то ли в связи с общемировым кризисом мои руки, ноги и спина покрылись язвами. Мама и сестры укрепляли мой дух, давая советы, в которых слышалось: “Эка невидаль”.

— У соседки-пианистки та же картина: все ладони в волдырях. Говорит, что от кота заразилась.

— Значит, так. У тебя парша Шуллершнура. Был такой немецкий еврей в семнадцатом веке, он первый эту паршу описал. Парша излечима: берешь одну часть протертого имбиря, две части табачного пепла и делаешь спиртовой компресс на местах скопления волдырей. Можно еще попить натощак авиационного бензина.

— Читай Библию, книгу Иова, и не ропщи.

Знакомая педикюрша обещала узнать про меня у экстрасенса. Я принесла в педикюрный кабинет свою свадебную фотографию и деньги, но оказалось, что пока ничего не требуется. Экстрасенс Суламифь будет думать про меня в ближайшее полнолуние и даст ответ. И ответ пришел: волдыри посланы за дедушкины грехи. К врачам не ходить, телевизор не смотреть. Показано: отправиться паломницей в Непал, можно в составе тургруппы.

С советских времен в голове застряло: “При малейшем недомогании обратитесь к врачу, не занимайтесь самолечением”. Когда зуд стал невыносим, я поплелась в поликлинику, благо она за углом. В последний раз я входила в кабинет врача тридцать лет назад, перед родами. Но впечатления от женской консультации и от роддома я храню в памяти под кодовым названием “Это не должно повториться”.

В районной поликлинике гардероб не работал. Отныне и во веки веков. В холле было пустынно. Я просунула голову в окно регистратуры.

— Можно мне номерок к терапевту?

— С восьми.

— Что вы сказали?

— Номерки выдаем с восьми утра в порядке живой очереди! Как маленькие, честное слово.

Тут до меня дошло: вот что значила темная толпа в предрассветной мгле, — толпа, которую я видела из окна автобуса и думала, что народ ждет цистерну с молоком, а это, оказывается, пенсионеры каждое утро готовятся к штурму окошка регистратуры, где выдают бесплатные номерки.

— А платные услуги у вас есть?

— Платите сто рублей, поднимайтесь на четвертый этаж и проходите без очереди. Паспорт не нужен.

Слава тебе, рыночная экономика. За сто рублей все двери открыты в этой убогой поликлинике с лампочками в двадцать пять ватт и непреклонными лицами медперсонала. На доске объявлений висело последнее распоряжение комитета здравоохранения: с 2002 года сдача мочи на анализ переходит в перечень платных услуг. Да, если покусились на святое, то к прошлому действительно возврата нет.

Мой районный терапевт оказался старой толстой женщиной, отчего-то доброй и участливой. Осматривать меня не стала, спросила, дали ли в наш дом горячую воду, и охотно написала направление к платному дерматологу. Немотивированная доброта всегда озадачивает. Со злобой все проще: как она вспыхивает, почему не уходит — об этом написаны специальные работы. Но и без ученых записок понимаем, отчего хочется взять палку подлиннее, изловчиться и сбить телевизионную тарелку, которую сосед только что повесил перед своим окном. Тарелка, понятно, никому не мешает, но и добрых чувств вызвать не может: смотри, сукин сын, четыре программы, как все смотрят.

Когда идешь мимо очереди с квитанцией “Платная”, люди замолкают. Потом разговор возобновляется.

— Ей положено.

— Я всю войну на торфоразработках, документы потеряла — ни льгот, ничего.

Дерматолог, томная восточная красавица, велела мне раздеться, но к ней не приближаться.

— Соскоб на чесоточный клещ делали?

— Нет...

— Ангел мой, с этого надо начинать. Завтра же бегите в кожвендиспансер.

Когда я по морозцу бежала в районный диспансер (никакой транспорт туда не ходит — окраина), я представляла себе очередь в регистратуру: впереди прокаженная, позади мужчина с проваленным носом, а чесоточных столько, что записывают на конец мая. В девять утра в особняке с коринф-скими колоннами, окруженном кустами рябины, не было ни одного посетителя. Приветливая гардеробщица взяла мое пальто и вернулась к чаепитию — сбоку на тумбочке лежал бублик, намазанный вареньем, из кружки с надписью “Наш дом — Россия” шел пар.

В цокольном этаже я быстро нашла комнату номер один, “Забор соскоба на грибы”, и постучала.

— Заходите, не стесняйтесь.

Горбатая старушка быстро сделала свое дело (сорок лет непрерывного стажа на одном месте) и велела прийти за ответом через три дня.

— А сразу нельзя? Я вам заплачу.

— Ждите.

Пока я ждала ответа, размышляя о том, почему горбунья не уходит на пенсию, мимо меня прошел косматый пес с одышкой и тоской в глазах. Он, по-видимому, шел знакомой дорогой, толкнул лапой дверь в кабинет номер два и скрылся.

— Ой, кто к нам пожаловал, — послышалось из-за двери. — Опять блохи заели? Сейчас мы тебя вычешем, будешь жених хоть куда.

Через пятнадцать минут пес вышел в коридор. Голос из кабинета номер два сказал ему вслед:

— Иди в гардероб. Тетя Валя тебя накормит.

Дверь кабинета номер один приоткрылась, и рука в резиновой перчатке протянула мне бумажку величиной со спичечный коробок. На бумажке стоял штамп: “Чесоточный клещ не обнаружен”. Дверь захлопнулась. Я постучала в нее, чтобы отблагодарить добрую женщину, но из-за двери крикнули:

— Кабинет проветривается, не входить! Идите с Богом домой!

Кожвендиспансер был первым медицинским учреждением, где быстро и бесплатно мне выдали нужную справку. Первым и единственным. Тут было что-то похожее на земскую медицину, знакомую мне только из художественной литературы.

В девятом классе к нам пришла новенькая, Тамара, и села за одну парту со мной. Дружить мы не дружили, но и школу окончили, ни разу не поругавшись. Тамара была аккуратной замкнутой девочкой. Ее мама и бабушка души в ней не чаяли, берегли, одну никуда не отпускали. Папы не было. Жили небогато, но неработающая бабушка весь световой день простаивала в очередях, чтобы у Тамары было все, без чего выпускнице жить невозможно: бюстгальтер без лямок (ГДР), капроновые чулки со швом (Польша) и мохеровый шарфик (якобы Шотландия).

Молодость Тамары уложилась в унылую схему: дом — институт — дом. Сокурсники были или веселыми шалопаями, или бессердечными эгоистами, а выходить за иногороднего отсоветовала мама.

Случайно я узнала, что Тамара заведует отделом большого медицинского центра и живет вместе со старенькой мамой на той же улице Плуталова, где и жила.

— Алло, Тамара, ты меня помнишь? Извини, я твоего отчества не знаю. Мы с тобой на одной парте сидели.

— Помню, как же. Приходи в часы приема, посмотрю тебя, но сперва проверь щитовидку, сделай ЭКГ, УЗИ малого таза и сдай кровь на сахарную кривую.

— Так это мне целый месяц по врачам бегать?

— А ты как думала? Без полного обследования я тебя смотреть не буду.

Теперь каждое утро, голодная, я бежала в поликлинику. Большинство анализов надо было делать натощак, да при этом еще с полным мочевым пузырем.

Мой крестный путь был усыпан квитанциями об оплате медицинских услуг. Я пришла к выводу, что главное в современной медицине — не квалификация врачей, не внимание к пациенту и тем более не сочувствие, а строгость и еще раз строгость.

— Женщина! Не прислоняйтесь к стене! Только что покрасили — для вас же делают — а вы спиной елозите.

— Не задавайте лишних вопросов. Все, что вам надо знать, написано в справке.

Как лечиться и чем лечиться, узнаешь у больных. Мне советовали ставить пиявку на копчик (не бойтесь, вы ее и не увидите. Как почувствуете, что она бьет хвостом по ягодицам, — значит, насосалась. Хорошо). Некоторым помогал массаж пяток, баня по-черному, слюна ребенка, водка с чесноком. Врачам не верил никто.

Я пришла на прием к Тамаре с кучей справок. Она мало изменилась: то же невыразительное лицо и горькая складка у рта. Халат и шапочка сияли чистотой.

— Как жизнь, Тамара? — начала я светский разговор.

— Обо мне вспоминают, когда прихватит. Не ты первая. Недавно Киселева приходила, спортсменкой была, а сейчас — страшнейший артроз, еле ходит. Потапчук, дочке нашей исторички, ногу отрезали, диабет.

Я затрепетала, а Тамара как будто повеселела. Она долго изучала мои бумаги, долго писала что-то в две амбарные книги. Из кабинета я вышла, держа в руках направление в Военно-медицинскую академию на биопсию.

— Заплатишь пятьсот рублей, тебе отрежут кусочек кожи. С результатом приходи ко мне, будем думать.

В академии мне понравилось. В гигантские дореволюционные окна било солнце. Высокие потолки, сверкающий паркет, вежливые военные врачи — все внушало доверие. Два раза меня спросили о моем воинском звании, но, хотя его у меня не было, быстро и ловко отрезали, что полагалось. В справке, гордясь, я прочла:

“Из кожи пациентки:

изготовлено препаратов — 4 шт.

передано в архив — 3 шт.

оставлено в музее — 1 шт.”.

Вот вам, завистники! Еще при жизни я попала в музей. Навеки.

Наконец диагноз был поставлен, и, пригнувшись, я вошла в тесные врата обители, где меня наконец начали лечить. Ничего страшного, кроме мест общего пользования, в моей загородной больнице не было. По пятницам давали яйцо, по средам кусок сыра, а кисель, без цвета и запаха, прозрачный, как слеза больного, стоял в кастрюле на холодильнике круглосуточно. В холле с восьми утра работал телевизор, и больные, сдав кровь на анализ, усаживались смотреть детские передачи. После процедур можно было пойти в парк и посидеть на солнышке или прогуляться до источника, где из железной трубы била целебная вода.

Главный врач делал обход раз в неделю. Он появлялся с толпой учеников — быстрый, загорелый, от него веяло озоном ума. Он помнил всех, всем давал надежду, и волна обожания катилась вслед ему по белому больничному коридору. Он давно уже был немолод, но молодость была ему ни к чему. Входя в палату, он сиял неземным светом, как Спаситель на горе Фавор, а из облака в это время звучал голос: “Его слушайте”.

Больные все время менялись, в палате оставались только я и баба Вера из совхоза “Бугры”. Она была младше меня, но за собой не следила: зубные протезы оставила дома (все равно в больнице одной кашей кормят), стриженую голову ничем не прикрывала (мне замуж не выходить). Ночью у нее, как и у меня, была бессонница. Я читала “Тайный дневник” Льва Толстого, а баба Вера время от времени ко мне приставала:

— Доча, что читаешь?

— Льва Толстого. Слыхали?

— Не слыхала, врать не буду. А вот ты мне скажи, когда доллар один к пяти был?

— А что?

— Вот в том году я в первый раз в больницу попала. Мне врач сказал: Вера Ивановна, вы за одну неделю “Жигули” проглотили.

Вера Ивановна спустила ноги с кровати и, рассмотрев их, снова улеглась. Она не раз рассказывала этот эпизод и привычно наслаждалась произведенным эффектом.

Баба Вера говорила правду. Ее действительно лечили дорогими американскими лекарствами, а за это Америка просила немного: пациентка должна была время от времени отвечать на несколько вопросов о своем самочувствии. Баба Вера к заполнению вопросника относилась снисходительно:

— Уж пусть лекарства нам шлют, чем оружием бряцать.

Сама она писала с трудом и просила помощи у соседок по палате. На этот раз, кроме меня, помочь ей было некому.

— Ну, баба Вера, начнем. Читаю вопрос, вы отвечаете, а я пишу набело. “Изменились ли отношения в Вашей семье после начала заболевания?”

— Семья у меня — один муж. Блядун проклятый. Как пил, так и пьет, пьянь болотная.

— Так и напишем в Америку — “пьянь болотная”?

— Что ты, доча! Пиши: отношения не изменились.

— “Больше или меньше общаетесь с друзьями?”

— Нет у меня никого, с соседкой чаю попьем, вот и все друзья.

—“Реже или чаще посещаете концерты?”

— Какие концерты в Буграх? Напиши: бабка всю жизнь полеводом отработала, органы застудила. Может, написать, чтобы телефон мне помогли поставить? Ни в поликлинику не позвонить, ни “скорую” вызвать. И припиши: если телефон поставите, самочувствие бабки улучшится.

Баба Вера засмеялась своей шутке, взяла кружку с бесплотным киселем и пошла в коридор смотреть телевизор — начинался концерт, посвященный Дню милиции.

На выходные дни ходячих отпускают по домам, до города ходит автобус. Многие работники больницы возвращаются домой тем же рейсом. Вечером в пятницу, в автобусе, врачиха из отдела интенсивной терапии вдруг встрепенулась, вскочила с места и дернула за рукав дядьку в форме железнодорожника, загородившего выход:

— Больной, вы выходите?

— Сама ты больная, — ответил ей дядька без злобы, и оба вышли в темноту.

2003

Tags: Наталия Толстая
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments